Интервью с художником Виталием Либа

Творчество братьев Либа: гобелены, вдохновленные Севастополем

Ольга: Здравствуйте! Представьтесь, пожалуйста, тем, кто видит вас впервые. Расскажите, кто такие братья Либа, чем вы занимаетесь и почему это важно.

Виталий: Здравствуйте, меня зовут Виталий Либа. Мы с братом Валерием Либа занимаемся созданием гобеленов. Но не только — мы также рисуем. Все наши работы представлены в нашем Telegram-канале: там наша графика, живопись, керамика и даже мозаика. Но основное, за счет чего нас знают, это, конечно же, гобелены. Гобелены братьев Либа.

Ольга: Супер. А скажите, вот сам город Севастополь как-то повлиял на вас, на ваше творчество? Чувствуется ли его дух в ваших гобеленах?

Виталий: У нас есть целый ряд гобеленов, которые прямо посвящены Севастополю. Это пейзажи, какие-то мотивы севастопольских улиц. Их очень много — примерно треть всех гобеленов. Если говорить в целом, то что бы мы ни делали, мы живем в Севастополе. Вот это ощущение нашего города, его впечатление… В принципе, ощущение того, что рядом море, ощущение нашей школы — мы учились здесь, в севастопольской художественной школе, у великолепного художника Гурьева Михаила Михайловича. Он тоже связан с традициями советского искусства 60-х годов, сурового стиля.

Вот это все вместе, оно, конечно, живет в наших работах. И ощущение Севастополя — это одна из составляющих общего впечатления от нашей деятельности.

Ольга: Супер, я поняла. Скажите, а как и когда вы с братом впервые заинтересовались именно гобеленами? Что вас в них очаровало?

Виталий: Дело в том, что нас так обучали здесь, в Севастополе, Михаил Михайлович Гурьев, что мы очень интересовались всеми видами народного искусства. И декоративно-прикладным, и монументальным, и ювелиркой. Нас интересовало именно народное искусство. Мы всегда собирали большое количество книг по искусству: и про ковры, и про американских индейцев, помню, была очень толстая, интересная книга по керамике.

Так как мы с детства все это смотрели, наблюдали и очень любили, это, естественно, на нас повлияло, и мы все время стремились сами сделать что-нибудь в материале. Есть вообще теория Владимира Андреевича Фаворского — известного художника, знаменитого теоретика начала века, времен ВХУТЕМАСа — о том, что художник должен заниматься разнообразными видами деятельности. То есть он не должен только сидеть и рисовать картины маслом, а должен делать и скульптуры, и расписывать стены, и керамику, и ювелирку — всем заниматься. Тогда его творчество развивается более сложно. Леонардо да Винчи тоже считал, что художник не только рисует, но может разрабатывать и рисовать проекты инженерных вещей.

Короче говоря, мы воспитаны в такой же традиции, что нужно заниматься всем. И естественно, что-то из этого нас больше увлекало. Вот текстиль, ковры… Во-первых, мы живем на юге, рядом Стамбул, где сплошные ковры, сотни тысяч местных производителей. Потом, здесь было крымское производство ковров, татары занимались. Юг — это всегда ковровые изделия. Из всех видов декоративных искусств мы этим очень интересовались и всегда хотели сделать.

Но в какое-то время, когда мы учились, не было возможностей, потом в институте не было времени. В итоге, однажды мы поехали с Валерой в Стамбул на пароходе (тогда ходил корабль прямо из Севастополя), прошлись по старым рынкам, где огромное количество старинных, винтажных ковров. Мы все это увидели и подумали: «А почему бы не сделать в этой же формальной стилистике, но чтобы были люди, сюжеты, и чтобы все это было ритмично, орнаментально, красиво по цвету?»

Когда мы возвращались на пароходе в Севастополь, мы уже зарисовали ряд эскизов, какими ковры могли бы быть. В принципе, с этого все и началось. А потом мы получили возможность все это воплотить в реальность. Стало еще интереснее, потому что одно дело — придумать в голове, а другое — получить готовую вещь в материале и начать думать: «О, красивый эффект, а можно его еще усилить! А можно сделать отдельный гобелен на основе вот этого ритма, который здесь просто в уголке удался».

Стали работать по-настоящему, когда начали изобретать что-то более интересное, новое, когда занялись непосредственно производством и сделали первые 10-15-20 штук. Потом пошло дальше, и сейчас у нас около сотни, даже больше сотни вариантов гобеленов.

Ольга: Очень интересная история. А помните ли вы самый первый гобелен, который создали?

Виталий: Обычно на выставках спрашивают, да, какой первый гобелен? Интересный вопрос. Первый гобелен был маленький. Это было изображение окна, и на нем — цветок. Это была проба. То есть эскиз был сделан лет за пять до идеи сделать из него гобелен. Я взял этот эскиз и стал его превращать в гобелен, так как он был не слишком сложный. Его превратили, и на фабрике нам его соткали. Мы посмотрели — нам понравилось. Этот гобелен у нас до сих пор в коллекции. Он по-прежнему маленького размера, потому что был нарисован небольшим изначально. Потом мне захотелось его увеличить, но не было достаточно информации для большого формата.

Он, в принципе, положил начало серии гобеленов с окнами. У нас есть целая серия: окна, веранды, балконы, иногда с батареей снизу. Это был первый из этой серии.

Ольга: Расскажите, пожалуйста, про ваше академическое образование. Где вы начинали учиться своему мастерству, какие у вас были учителя?

Виталий: Это хороший вопрос, потому что часто умалчивают эту тему, а в принципе, где художник учился, очень важно, какой школе он принадлежит.

В начале, как я уже говорил, мы учились здесь, в Севастополе, у художника Гурьева Михаила Михайловича. А он когда-то учился у внука Кандинского. В Симферополе был такой художник Скорубский, из училища Самокиша. И этот Михаил Михайлович учился еще в полиграфическом институте у Андрея Дмитриевича Гончарова. Если в общем говорить, на него повлияли традиции ВХУТЕМАСа.

В начале века в России была такая школа — ВХУТЕМАС. Там преподавал целый ряд великих советских художников: и Дейнека, и Малевич, и Кандинский, и Кончаловский, и Фальк, — все художники того времени. Там были очень интересные традиции. Сейчас, когда я общаюсь на выставках с художниками и искусствоведами, все вспоминают, какая это была великая эпоха — 20-е годы, ВХУТЕМАС, и какое движение он дал для дальнейшего развития искусства.

Мы в своем воспитании были воспитаны на вот этих вхутемасовских традициях. Нам, конечно, не говорили «делай как такой-то художник», но эти традиции устно передавались от художника к художнику. Тот же Владимир Андреевич Фаворский, который был ректором ВХУТЕМАСа, идеологическим центром этого движения, учил учеников, а те учили других. И нам повезло учиться у учеников Фаворского.

Теорию Фаворского мы сами очень любим, перечитываем его воспоминания, его теорию композиции. Мы с детства были погружены в этот визуальный мир, который был создан. Помню, мы сдавали историю искусств в пятом классе в школе, и у нашего преподавателя Михаила Михайловича Гурьева спрашивали, что самое важное. Он говорил: «Самое важное — не ответить, а угадывать все картины, которые я покажу. Нужно знать визуально всё. Нужно уметь нарисовать картину по памяти, вспомнить ее композицию». Ты должен визуально все это знать. Естественно, дальше ты уже интересуешься и жизнью художника, его воспоминаниями, перепиской. Вот «Коровин» — великолепные воспоминания. Воллара. Воспоминания торговца картинами о французской школе тоже интересные. У Фаворского тоже здоровские воспоминания о том времени. Мы всем этим интересовались. Это была, в принципе, наша школа.

Помимо того, конечно, образование… Гурьев Михаил Михайлович учился у Скорубского, который преподавал академический рисунок в училище Самокиша. Ученица академика Дейнеки — Элеонора Александровна Жаренова, сама академик, российской академии художеств. В принципе, мы получили образование в институтах и в школе от академиков — образование академическое.

Но, опять же, в те годы, когда мы учились, была очень хорошая идея, созревшая еще в 60-е и начинавшаяся в 20-е годы: нельзя штамповать художников как пирожки, чтобы один был похож на другого. Нужно делать образование таким, чтобы оно создавало независимую личность, которая рисует по-своему.

Например, самый наглядный пример: в начале века были писатели — Михаил Булгаков и, параллельно, Андрей Платонов. Почитайте — настолько разные! Хотя написаны словами, которые уже есть в русском языке. Читаешь Булгакова — один стиль, ритм, ощущение. Читаешь Платонова — совершенно другое. Жили в одно время. А сейчас читаешь современные книги — они все немножко похожи стилистически. Может, сюжет разный, но стилистику вроде один человек написал. Или ИИ.

Вот у нашего преподавателя Гурьева Михаила Михайловича главная идея была — чтобы все были разные. Он редко показывал свои работы, чтобы они не влияли на учеников, чтобы не сделать всех одинаковыми под себя. Как говорил Маяковский: «Не ходите, дети, под Маяковского. Ходите дети под себя».

Академическое образование — это то, что нас учили: ставили натюрморты, постановки, нужно было все верно, все пропорции угадывать, по цвету делать верно, чтобы было похоже, — воспитывать глаз, чтобы он видел и пропорции, и цвета, и мог адекватно натуру рисовать. А с другой стороны, есть твое собственное видение, твой собственный ритм, ощущение цвета. Это нельзя ни в коем случае нивелировать, это самое главное, что присуще каждому от рождения. Это нельзя уничтожать в ученике.

Мы, может быть, являемся как раз результатами вот этой попытки, которая начиналась в 20-е, потом в 60-е годы: обучить человека так, чтобы все были разные, основывались на своем ощущении, но в то же время были грамотными, восприняли всю грамоту, создававшуюся мировым искусством тысячи лет. Задачи, которые решали египтяне, те же решали и художники XVIII века, расписывая стены. Они решали их по-разному, но задачи были те же. Вопрос в том, чтобы ознакомить ученика со всем этим рядом задач и получить от него самого решение.

Вот мы учились так: нам давали задачи, от нас добивались их решения, и мы решали каждый по-своему. Мы когда-нибудь хотим сделать большую выставку в Москве и показать весь этот процесс, начиная от нашего обучения (все работы сохранились) и заканчивая тем, что мы делаем сейчас. Мне кажется, это будет интересно. Да, вот наверное, это мечта — сделать такую выставку.

Ольга: Очень классная идея, правда.

Скажите, есть ли в Севастополе какая-то особенная среда для художников? Не обязательно для тех, кто работает с текстилем, а вот в целом. Чувствуете ли вы какую-то связь с другими мастерами в городе?

Виталий: Скорее, в Москве. В Севастополе в свое время сложился кружок художников вокруг нашего преподавателя Михаила Михайловича Гурьева. Я могу назвать Вячеслава Васильевича Яковлева, известного скульптора, который сделал монумент над Вечным огнем, арку въезда в город, рельеф кинотеатра «Россия» — много известных монументальных работ. Потом был Энгельс Александрович Арефьев, тоже художник, и директор школы Кольченко Евгений Андреевич. Вот эта молодежь в 60-е годы создала кружок единомышленников, которые основали школу, сделали здесь ряд монументальных работ в Севастополе. И мы, в принципе, с ними связаны.

Но, к сожалению, молодого поколения мы не видим связанными такими узами, как мы со старыми художниками. А этих старых художников уже нет в живых. Поэтому мы испытываем некий дефицит общения здесь, именно с нашим кругом.

В Москве есть целый ряд художников, которые связаны с этой же школой 20-х годов. Поэтому, приезжая туда, с удовольствием общаешься с художниками, ценителями и людьми, которые что-то знают в этой области. Нам, конечно, приятно и общение с теми, кто ничего не знает, — ознакомить их тоже приятно. И с людьми, которые просто интересуются, — это всегда основной двигатель искусства, кстати, не профессионалы, а любители. Да и вообще в искусстве было огромное количество замечательных художников-любителей, потрясающих, известных.

Мы очень благодарны тем людям, которые, может, даже не художники, но интересуются и любят нашу деятельность. Но большинство, 90% этих людей — это Москва, Петербург. Поэтому там мы в основном и находим общение. А здесь, в Севастополе, есть, но очень немного. Даже в силу того, что здесь нет большого выставочного зала, где можно все это показывать. Если будет — вот сейчас Михаил Владимирович Развожаев строит большой выставочный зал на мысе Хрустальный, там будет большой музей, — вот тогда можно будет начать деятельность, и тогда будет какой-то диалог между художниками и зрителями.

А так здесь все немножко подпольно живет. Выставки, которые проходят, в основном привозные. Или музей Крошицкого… он пока еще ремонтируется, не открыт. В нем когда-то были выставки. А так здесь все немного потихоньку происходит. Вот ваша галерея, кстати, молодец, вы выставляете много интересных художников. Но не так уж и много выставочных пространств в Севастополе.

Чтобы появился хороший зритель, нужно проводить большие, крупные выставки. Сюда должны приезжать московские художники, чтобы воспитывать здесь местный вкус. Думаю, через лет 5-10 это все будет организовано, и тогда все будет иметь более благополучное движение.

Ольга: Будем надеяться, что эта сфера получит свое развитие в Севастополе. Действительно, хотелось бы, чтобы Севастополь в какой-то мере стал центром притяжения для творческих людей.

Виталий: Он должен стать, он всегда был. Если почитать, какие художники здесь были и рисовали в начале века — тот же Фальк, знаменитый этюд Балаклавы, Кончаловский, сколько этюдов, Дейнека, его крымские акварели. Все художники были в Севастополе, приезжали туда-сюда, Коровин в Гурзуфе. И нужно опять вернуть эту традицию, что здесь был центр искусства, чтобы здесь опять и гостили художники, и местные художники делали интересные выставки. Конечно, это важно.

Ольга: Да, будем надеяться, что так и будет, и работать в этом направлении тоже.

Виталий: Да-да, вот вы как раз тоже прикладываете немалые усилия, чтобы это все продвигалось. Очень здорово, спасибо.

Ольга: Вам спасибо за комплимент. Скажите, вы уточнили, что работаете в паре с братом. А есть ли у каждого из вас своя какая-то специализация?

Виталий: Мы называемся «Гобелены братьев Либа», то есть мы с Валерием делаем гобелены. Но каждый гобелен каждый из нас делает самостоятельно. То есть есть гобелены, которые сделаны Валерием, есть гобелены, которые сделаны мной.

Например, самые известные гобелены Валерия — это «Море», «Пляж», «Полет птиц за окном» (где человек смотрит в окно и там летят птицы), потом «Цветок» — такой полуабстрактный гобелен в зелено-синих цветах с красным.

А мои самые известные — «Сбор яблок», «Сказка», наверное, «Козы». Они действительно разные.

Люди, которые нас знают с детства, которые нас учили и присутствовали во время обучения, могут определенным образом отличить мои работы от Валериных. Они все-таки отличаются. Мы очень рады тому, что они отличаются, что мы разные. Это очень важно. Нашим преподавателем подчеркивалось, что самое важное — чтобы все художники были разные, чтобы они не штамповались по одной схеме. Мы, в силу того что братья, конечно, похожи, учились у одного преподавателя, рисуем в одном помещении. Но в конечном счете стилистика отличается. Моя — от Валериной. И у каждого свой собственный гобелен.

Ольга: Супер. Скажите, а в чем вообще, на ваш взгляд, заключается главная уникальность ваших гобеленов? Потому что очень многие люди их действительно узнают — не только севастопольцы, но и люди с материка, дизайнеры. Вот что делает ваши гобелены такими узнаваемыми и привлекательными?

Виталий: Если задать вопрос Google на тему, что такое гобелен, он выдаст стандартные гобелены. Это будут или копии гобеленов XVI-XVII века, или какие-нибудь нелепые превращения в гобелен фотографий или живописных картин, которые вообще не создавались для гобелена.

Дело в том, что наша школа, которую мы получили и здесь в Севастополе от Гурьева Михаила Михайловича, и в Москве (мы учились у известного монументалиста, ученицы Дейнеки, Элеоноры Александровны Жареновой), — эта школа дает нам, с одной стороны, огромные возможности, а с другой — очень серьезные ограничения. То есть есть стилистика гобелена, традиция, начиная с египтян и до современности. Есть традиционные сюжеты, определенные формальные задачи, которые решает художник, делающий гобелен. Там действительно нельзя все что угодно. Технически можно взять фотографию и превратить в гобелен, но это будет вызывать диссонанс — ощущение, что что-то не то, неприятно.

У гобелена есть свои определенные качества, свои ценные вещи. Мы смотрим на гобелен — это красивые фактуры, красивые соотношения цветов, плоские пятна, которые демонстрируют эти красивые цвета и их соотношение. Мы должны дать каждый цвет такой формы и такого пятна, чтобы они друг с другом давали гармонию, как если просто выложить их на лист в плоском виде. Это определенное плоскостное изображение.

Вот все эти условности нам не противоречат, они изначально в гобелене нам нравятся. Может, наше мировоззрение устроено так, что мы не то что принимаем, а считаем эту систему условностей очень классной. И мы в ней работаем с огромным удовольствием. Поэтому, наверное, наши гобелены не похожи ни на что другое. Конечно, можно в интернете найти что-то приблизительно похожее. Но в целом, все, кто видел наши гобелены, говорят: «Никогда такого нигде не видели».

Старые гобелены, XVII века в Кусково, — великолепные, я с удовольствием на них смотрю, но они, естественно, отличаются от наших. А современные примеры, которые я видел в соцсетях (в основном за границей), — это скорее картинка, не связанная с гобеленом, которую потом превращают в гобелен. А мы специально думаем, как это будет выглядеть именно в технике гобелена, зная все об этой технологии, много лет сотрудничая с фабриками, зная станки, подбирая цвета вручную. Мы внутри этой технологии находимся, мы уже мыслим теми цветами, которые там получаются, всеми этими переплетениями. Может быть, поэтому.

Ольга: Я поняла. Очень действительно у вас уникальные, интересные работы. Спасибо. Скажите, не могли бы вы описать вообще этот процесс — от идеи до непосредственной реализации?

Виталий: Мы как художники никогда не придумываем сразу гобелен. Никогда не идешь и не думаешь: «Вот сейчас сделаю гобелен». Ты идешь по городу или читаешь книгу, и вдруг тебе что-то кажется: «О, это было бы здорово нарисовать!» Может быть, что угодно: от случайно оставленных предметов на столе после обеда до вида из окна утром при красивом свете. Или читаешь какое-нибудь незаконченное произведение Пушкина, и там рыцари напали на замок — и представляешь, как это интересно нарисовать.

Потом ты рисуешь. И тоже не знаешь, будет ли это гобелен или просто картина. Мы в нашей школе натренированы рисовать постоянно. Как говорил Пикассо: «Я приучил себя наблюдать постоянно». Но это не значит, что придет готовая идея. Ты наблюдаешь, наблюдаешь месяц, а потом вдруг, чисто случайно, сидишь в комнате, посмотрел в окно… Это сплошная случайность, но в то же время ты постоянно рисуешь — это и закономерность.

Когда большой объем работ сделан (проходит год, другой, третий), ты начинаешь их разбирать, смотреть, что из этого можно превратить в более сложную композицию, что — в гравюру, а что-то кажется, что очень здорово будет выглядеть в гобелене. И ты это превращаешь в гобелен. Потом этот эскиз превращается еще в один эскиз, потом — в специальный эскиз для производства гобеленов.

Картина изначально может быть написана мазками, листва дерева — просто кашей из цвета. А когда делаешь эскиз для гобелена, там каждый лист нужно прорисовать по контуру, задать ему цвет. Вот этот последний эскиз для гобелена, его прорисовка, занимает около месяца — с утра до вечера, 30 дней, сидишь и прорисовываешь, нужно все проползти, каждую деталь.

Потом начинается подбор цветов. Какие-то гобелены уже сложились в цвете, а какие-то… Цвет в краске не соответствует цвету в ткани. Если в краске нашел красивый красный, а в ткани такого переплетения нет, начинаешь думать, как это превратить. Чаще мы подбираем гармоничные цвета в ткани изначально, а потом уже применяем их в гобелене. Поэтому некоторые гобелены у нас представлены в разных палитрах.

Нас иногда спрашивают, делаем ли мы под заказ, меняем ли цвета. Во-первых, это технологически сложно, а во-вторых, цвета подобраны месяцами, мы считаем их гармоничными. Мало того, многие дизайнеры ждут нашего гобелена и просят: «Пришлите быстрее, нам нужно под цвета вашего гобелена подбирать весь интерьер, у вас очень здорово все подобрано». Это нам нравится — когда дизайнер присылает фото гобелена в интерьере, и весь интерьер сгармонирован по его цветам. Гобелен смотрится как центр цветового соотношения.

Ольга: Классно вообще. Скажите, а в этой своей работе вы вообще сталкиваетесь с какими-то трудностями — техническими или творческими?

Виталий: О, сплошные! Сейчас почему-то учат избегать проблем. Я преподаю, и мы часто сталкиваемся, что ребенок не хочет бороться с трудностями. Родители говорят: «Нужно как-то избегать проблем». А на самом деле нет. Все хорошее возникает в попытке решить проблемы. И чем больше проблем, тем интереснее. Конечно, есть верное соотношение: когда уж слишком много проблем, лучше туда не ходить; когда вообще нет — нечего делать. Проблемы должны быть, но разрешимые.

В гобеленном искусстве много таких интересных разрешимых проблем, как задачки в математике. Сталкиваешься с какими-то логическими… Их решения приносят огромное удовольствие. Иногда не решил — тоже интересно. Как говорил Фаворский, сам процесс интересен. Заказ не подтвердили, но заставили мозг поработать — это приносит удовольствие.

Конечно, бывают проблемы такого плана: начинаешь рисовать гобелен, думаешь, все будет здоровски, проходит месяц работы, и в конце понимаешь — нет, не то. Кладешь эскиз в долгий ящик. Проходит несколько лет, достаешь и думаешь: «Да тут просто надо было вот эту вещь убрать, и все было бы отлично». Иногда и такой процесс. Это все сопровождается нервами.

В связи с этим говорят, что девушкам сложно дается искусство, потому что они иногда не выдерживают этой психологической нагрузки. Смотрел интервью художника Павла Федоровича Никонова, он преподает в Суриковском институте. Он рассказывал, что девушек в среде художников меньше, потому что им сложно, когда что-то хочешь, а не получается. Это главная психологическая проблема.

А у нас, наоборот, всегда было интересно: если хочешь, а получилось не то, — это тоже интересно, может, даже интереснее. Если все запрограммировал и получил готовое, в чем интерес процесса? А так ты работаешь, работаешь, а вышло по-другому, и это дает продвижение на следующую работу. То, что получилось, диктует решение будущих работ. Это очень интересно, когда не получается.

Иногда художники говорят, что со временем понимаешь: те работы, которые казались неудавшимися, — именно это и получилось. Так бывает. Пикассо, например, никогда не уничтожал свои работы. Он говорил, что любая работа, даже неудавшаяся, — это путь, пройденный художником, и это должно быть интересно. Путь мышления.

Ольга: Классно, вообще очень интересно. Вы вот сейчас упомянули, что преподаете. Могли бы рассказать поподробнее, как, возможно, допустим, попасть к вам на обучение?

Виталий: Да, я преподаю в Севастополе в студии. У нас на Одесской, 29, есть студия «Арт-Мансард». Она находится под потолком на верхнем этаже, с окнами в потолке, очень интересное помещение. Мы его заполнили старыми шкафами, интересной мебелью, предметами для натюрморта. Придали ему старый оттенок.

Я преподаю там уже три года. До этого 15 лет преподавал в художественной школе, так что опыт большой. Преподаю частным образом, взрослым и детям. Взрослая группа небольшая, платная. Детская группа бесплатная. Возраст — начиная с 10, 9, 8 лет, можно и с 4, но проблема в том, что если ребенок балуется, сложно его воспитывать, там нет отдельного воспитателя. Поэтому если ребенок любит рисовать, он приходит, я его веду, и через какое-то время он даже поступает в художественную школу. Они у меня регулярно поступают, даже жалко, что уходят, не продолжают у меня учиться.

Ольга: Хотелось бы уточнить про ваши планы и мечты. Какие у вас есть творческие планы, может быть, грандиозные, с вашим братом Валерием? Может, вы хотите поучаствовать в каком-то особенном масштабном проекте? Расскажите, пожалуйста.

Виталий: У нас… Часто спрашивают, как увидеть не только гобелены, но и графику, живопись. Года четыре назад мы делали выставку в Москве. Нам губернатор Севастополя Михаил Владимирович Развожаев (за что ему огромная благодарность) помог сделать выставку в крупном выставочном зале на Кузнецком Мосту, в Выставочном зале Московского союза художников.

Мы мечтаем сделать еще одну, крупнее. Ищем зал. Есть люди, которые помогут ее организовать, включая губернатора и других меценатов. Но зал пока не можем найти, потому что не хочется делать в кафе — этот этап давно пройден. Мы начинали с кафе. Мы хотим сделать выставку в Москве, а может, и за границей. Первоначально, конечно, в Москве. Но хочется зал с белыми стенами, большой площадью, высокими потолками, хорошим дневным светом, желательно верхним. Если найдем такой зал, это была бы очень интересная мечта.

А по технике… Очень хочется посмотреть много музеев. Это все решаемо. Хочется съездить по музеям, где народное искусство, куда-нибудь на Восток — в Китай, например, очень интересно. Иран тоже очень интересный. Планы большие, но мы их постепенно воплощаем, не торопимся.

Ольга: Желаю вам успехов в реализации планов. И перейдем к заключительному вопросу. Скажите, если бы можно было описать ваше творчество с братом одним словом или фразой, что бы это была за фраза?

Виталий: Мы начинали разговор с того, что первая наша выставка называлась «Под небом Севастополя». Вот этой фразой можно описать всю нашу деятельность. Мы связаны неразрывно с Севастополем, с его ощущениями, с его ритмами, с его городом. Поэтому — «Под небом Севастополя».

Ольга: Супер. Спасибо вам огромное за такой интересный разговор.

Виталий: Пожалуйста. Вам спасибо за интервью. Очень приятно было.